— Здесь живут трудники,— пояснил настоятель.— Го­сти у нас зимой не часто бывают. Летом, иногда, финны приезжают, реже из деревень, и уж совсем редко — из городов. У нас места тихие, безмолвные,— он толкнул дверь избы и покачал головой, вглядываясь в тем­ноту.— Просил же отца эконома оставить свечу зажжен­ной... Но уж очень он у нас хозяйственный...

— На то и эконом,— сказал я, включая фонарик.— Я ведь мог и не остаться, а помимо экономии еще и по­жар возможен. Так что не так уж он и не прав.

— Послушание эконома не всегда дается самому предприимчивому,— спокойно возразил мне священ­ник.— Иногда это способ привлечь человека к заботе о других. Не в хозяйственной деятельности суть, а в за­боте о людях. Это вопрос приоритетов мышления.

Он зажег стоящую на столе свечу, и неяркий огонь осветил, наконец, его лицо.

Он был очень стар, куда старше, чем я думал. Живой голос и твердая походка сбрасывали с его возраста лет пятнадцать, но вблизи было видно, как много лет лежит на его плечах. Густая копна белых как снег волос, голу­бые пронзительные глаза, тонкий нос с небольшой горбинкой — в молодости отец настоятель, должно быть, разбил немало девичьих сердец.

— Так вы его так наказали — послушанием эконо­ма? — догадался я.

— Ну что вы... Трудом наказывают в концлагерях. А отца Кирилла я очень люблю. Он помогал нашему мо­настырю, когда еще был в миру крупным чиновником. Просто власть — это другой мир, там другие приорите­ты, другое мышление... А из отца Кирилла получится замечательный монах. Просто не всё сразу... Позвольте, я присяду?

Смущенный, что не предложил это раньше, я при­двинул ему стул.

— Может, хотите чаю? — спросил я, заметив дымя­щийся на буржуйке чайник.

— Нет, благодарю вас... Вы ведь писатель? Были пи­сателем?

— Как вы узнали? — удивился я.

— У вас очень характерная мозоль на правом безы­мянном пальце. От написания простых документов та­кую не заработаешь... Ну и прочая, хоть и незначитель­ная, но все же совокупность признаков.