А шайки дезерти­ров и близость Финляндии, не только являющейся со­юзницей Германии, но и претендующей на часть карельской территории, делают это путешествие крайне опасным. Сами жители стараются сейчас не разъезжать по стране без нужды, держась поближе к родным местам и выжидая, чем кончится смута. Если монастырь, явля­ющийся конечным пунктом моего путешествия, кто-то

и посещает, так это только жители ближайших (по рус­ским меркам) двух крохотных селений. Как вы понима­ете, сэр, это мне только на руку. Так что я могу конста­тировать, что за исключением небольших неудобств мне пока что преимущественно везет. Разбойники «предо­ставляют» лошадей, непогода—интимность и конспира­цию.

Староста-настоятель рекомендовал мне вернуться в Мурманск, а еще лучше в Англию, и не рисковать понапрасну, и был очень огорчен моим категоричным отказом. Мне он показался довольно приличным чело­веком, и я даже терпеливо выслушал за обедом его длинную и пространную речь о положении дел в Рос­сии. Странно, но русские так любят обсуждать проис­ходящие в стране события, ничего лично не предпри­нимая для того, чтобы повлиять на них, что лично мне это напоминает некую разновидность мазохизма. Хотя «депутаты», защищающие интересы и крестьян и рабо­чих, были в Думе и при царе и сейчас... Зато уж если их доводят до той черты, за которой терять нечего... Может, потому так и кровавы русские бунты, что явля­ются результатом чрезмерного терпения? Бунтует-то потом не просто возмущенный, а доведенный до отча­яния человек, которому терять уже нечего. Наверное, должно пройти не одно столетие, пока они не научат­ся влиять на собственную жизнь, не позволяя это де­лать другим. Странная логика: отдать бесконтрольную власть над собой в чужие руки, а потом жаловаться на то, что о них не заботятся и эксплуатируют. Странная надежда на какого-то «добренького государя-батюшку». Дети. Так надеются дети. Может, в этом же кроется причина и столь трепетного отношения русских к сво­ей вере? На Западе Бога преимущественно боятся,